include_once("common_lab_header.php");
Excerpt for Песни ушедшего времени by , available in its entirety at Smashwords

Андрей Селунский


Песни ушедшего времени

Сборник стихотворений


Copyright 2018 Андрей Селунский




Аннотация


Сборник стихотворений, написанных автором в разные годы: с1979 по 2018. Большинство из этих стихотворений это песни - песни о времени, о том, как менялась или не менялась наша жизнь в течение сорока лет.

"Нервы поправив параличом,

в смысле блуждаю переносном,

в смысле, не понятом еще

и в переходе набросанном."



Содержание


Время

Звезды

Океан

У озера

Принцесса

Вагон

Московский санитар

Де Рево

Циники

Квадрат

Виагра

Ветер

Лестница

Ночная серенада

Знак

Эхинацея

Решето

Быть человеком

Снегурочка

Стресс

Демон

Октябрь

Мы будем петь

На мутный свет

Свобода падения

Все будет хорошо

Ваза и гвоздь

Сидим

Переводчику

Бычки

Полтинник

Сакре-Кёр

Листик

Пальчики

Страхи

Три призрака

Атлантида

Ностальгия

Самодеятельность

Сон

У окна

Женские сердца

Ласковые песенки

Испытание

На посту

Маятник

О любви

Туристы

Еве Кэссиди

Исповедь Дон Жуана

Бессмертник

Застолье

За

Грибники

Супермальчики

Ревность

Авторская

Новая песня

Праздничная

Нарисованный свет

Муза

Аватар

Америка

Лето

Соловей

Собачьи сердца

Карма

Галерея

Сыр в мышеловке

Дороги

Переход

Страница девятнадцать

Театр

Книголюбы

Футзал

Свадьба

Выход


Время


Ты обернешься на прощание

И, обернувшись в обещание

из разноцветных лоскутов

слов, отороченных прерывистым дыханием

и мягкостью шагов,

оставишь мне свое очарование

и аромат духов.


И время

не преминет потянуться,

как ленивый кот,

который ждет хозяев, чтобы гордо отвернуться.


Окно задержит на мгновение

твоей улыбки отражение,

все не решаясь отпустить

почти утраченного нами совпадения

слабеющую нить

в слепую ночь, где столько невезения,

что некого винить.


А время

не замедлит потеряться,

так же как и тот ленивый кот,

когда его хозяева бранятся.


Необъяснимо обаятельна,

ты станешь старше обязательно,

но не устанешь обещать,

сгонять со лба в наклоне сослагательном

уверенности прядь,

себя казнить за то, что невнимательна,

и снова ускользать.


А время

примостится на коленях,

думая о том,

что быть котом не так уж плохо в случаях отдельных.



Звезды


Наши звезды не на небе, а под небом,

где-то в поле догорают по утрам,

чуть живые, перепачканные пеплом,

непонятно кем подброшенные нам.


Их голодные растаскивают птицы.

Их усталые пинают грибники.

А потом неустановленные лица

собирают в безразмерные мешки.


На повозке, запряженной битюгами,

их увозят из безропотной глуши,

чтобы в реку опрокинуть с матюгами

или сплавить нуворишам за гроши.


И не жалко нам, а все-таки обидно.

Ведь кому-то надо думать наперед.

Раз на небе ни одной звезды не видно,

пусть одна хотя бы в поле прорастет.



Океан


Улетят и листья, и птицы,

и лучи от звезды погасшей.

Унесет наши юные лица

из сегодняшнего во вчерашнее.

За потекшими вспять ресницами

поплывут глаза акварельные,

и лицо в молоке растворится

той реки с берегами кисельными.


Брови не хмурь,

ты же знаешь - тебе не идет.

В этом зеркале – лед,

в этом зеркале годы застыли на взлете.

Если с тобой

мы попали в один переплет,

пусть тогда повезет

нам надолго остаться в одном переплете.


Пригубив молочную дельту,

заберет океан могучий

и улыбку в помаду одетую,

и волос твоих кудри жгучие.

Но ничью непутевую млечность

не хранит океан безразличный.

Он - игрушка, модель бесконечности,

у которой завод ограниченный.


Испаряясь к яркому свету

из небрежности океана,

ты забудешь меня, и поэтому

нам с тобой расставаться рано

с этой слабостью непроходящей,

с этой силой вокруг да около.

Нас уносит уже, но пока еще

молоко на губах не обсохло.



У озера


В стиле дремучего ретро

ветви причесаны ветром.

Брошенной с неба палитрой

осень сползает к воде.

В древней базальтовой чашке,

перебирая барашки,

озеро плещет в ритме адажио

нашего па-де-де.


Изящнее, еще изящнее -

здесь оно, настоящее,

свежее, не мороженное

изящество осторожное,

в прозрачном холоде замершее,

о чем-то подозревающее,

подозревать уставшее,

ухой еще не ставшее

изящество покорное,

уже приговоренное…


Томное сонное утро.

Небо в тонах перламутра.

Ветер, касаясь пюпитров,

ноты сдувает с ветвей.

Пауза выпитой фляжки,

кода последней затяжки.

Озеро прячет стройные ножки

маленьких лебедей.



Принцесса


Принцессе, конечно принцессе -

кому же еще? -

не спится которую вечность

в алькове дворца.

Перины стерильны,

горошина здесь ни при чем,

не в счет и поклонник,

застывший столбом у крыльца.

Заметно,

конечно заметно,

стареет луна,

роняя чужие лучи своего парика.

А в маленькой тихой вселенной

напротив окна

принцессе не спится о чем-то

неясном пока.


Ожидание удачи,

дегустация обмана,

утоление надежды

из неполного стакана.

Рано еще, мой свет

рано еще, мой свет

рано.


За дверью,

конечно за дверью

в стене боковой -

тропа, на которой

следы оставляют людей,

дорожная пыль,

уносящая всех за собой

из шума предместий

в покой городских площадей.

Все было,

конечно все было

и будет не раз -

словесные сети,

сплетенные в новый узор,

бессонные ночи,

одетые в белый атлас,

и тот же знакомый мотив

под простой перебор.



Вагон


У вагона-ресторана снова мутные глаза,

те, которые не скроешь занавеской.

День за окнами мрачнеет, собирается гроза

перелесок занимать за перелеском.

Ветер сучья посрывает и уронит под откос,

что поделаешь - судьба у них такая.

А не справится стихия - остановим паровоз

и поможем - дров побольше наломаем.


Ах, как обильно, как самобытно

плюю в колодец себе назло!

Совсем недавно мне было стыдно.

Ах, как обидно - уже прошло.

К чему нам память о дне вчерашнем,

ведь мы и так у него в плену.

А нам на это … с высокой башни,

и нам за это идти ко дну.


Тень от облака упала и разбилась на куски.

Нам не спрятаться под этим одеялом.

Неприятные уроки отвечая у доски,

мы решительно забыли про начала.

Все внимание на крепких указующих задах,

штукатурить их готовы языками.

Победителей не судят, их сажают без суда

на почетные места под образами.


Листья преданно ложатся под тяжелые катки,

железяками тела свои калеча.

Телеграфные опоры, как на Волге бурлаки,

тянут новости течению навстречу.

Позади остыли рельсы, покоренные быльем,

разоренные жульем. Какая жалость!

Все распалось, мне осталось Православие мое,

сквернословие мое ему не в тягость.



Московский санитар


Звезды московские пьют в ночи

мутные небеса.

Из-за плеча рюкзак торчит,

из рюкзака – тесак.

Овцам - загоны, клыки – волкам,

пчелам - густой нектар,

а беспокойным головам -

опытный санитар.


Нам ветер попутчик.

Такие, брат, дела.

Бензопила, конечно, лучше,

да ноша тяжела.

Нам спорить не надо,

кто краше, кто умней.

У нас для всех одна палата

а вместе веселей.


Неутомимо бетонный прут

землю сосет клещом,

а миллионы зрачков бегут

за голубым лучом.

Небо седьмое набрав слюны

вертит эфир собой.

Если на Землю плевать с Луны,

станет Земля луной.


Утро одело в холодный пот

многоэтажный лес.

Чинно продолжил свой обход

в местном раю главбес.

Всеми цветами экран зудит,

не отвести глаза.

Шпилем дырявит монолит

мутные небеса.



Де Рево


Музы проворно

в кудрях Медузы

прячут свое волшебство.

В собственном замке

вышел за рамки

графоманьяк Де Рево.


В деле он страшен -

прямо в постели

рифмой пытает слова.

Вместо матраса -

шкура Пегаса,

а на стене - голова.


Ляжет ли слово

там где укажут,

или сгорит со стыда?

Пленники все мы

этой дилеммы,

и не уйти от суда.


Слоги покорны.

Строфы убоги.

В нашем краю торжество.

В собственном замке

в масле и в рамке

гордо висит Де Рево.



Циники


Чтобы подсолнечный мир не зачах

и не скатился в подлунный,

циники тащат его на плечах -

грязный, больной, непридуманный.

Чтобы в своих он соплях не утоп

под фейерверк папарацци,

циники спрятали в цинковый гроб

мощи своей экзальтации.


А я не циник, и это не лечится.

Я верю в чудо и человечество.

Роняю злые шутки порой,

но лишь по праздникам и по одной.

Нет я не циник, да мне и не хочется

искать опору на дне одиночества,

а не в компании верных пассий -

иллюзий моих и фантазий.


Чтобы в подлунном хранилище грез

не завелись паразиты,

циники колют шипами от роз

розовощеких пиитов.

От перегрузок немеет душа.

Рыцари стражи иммунной

ловко пинают запущенный шар -

грязный, больной, непридуманный.



Квадрат


Черный квадрат -

черный с боков,

черный с изнанки -

сам виноват,

что он таков -

черное "нет" в рамке.

Этому "нет"

нужен свет -

кто иначе увидит,

как на износ

белый холст

дергают за нити?


Красный фонарь -

зов маяка

в тайны корсета.

С отблеском фар

глаз мотылька

перед концом света.

Сладкое “да”

никогда

не обходится даром.

В сумерки врос

белый холст

на столбе фонарном.


Черной кошке делать нечего

в темной комнате без дверей.

Но настойчиво и доверчиво

мы ее, от нее, за ней.


Храма квадрат.

Купол на нем -

как на иголках.

С неба грозят

страшным судом,

но до суда – долго.

Хлеб и вино

это "но"

костью в горло веселью.

Красный погост.

Белый холст

под ноги метелью.


Красный петух

роет золу,

искры на лапах.

Тысячи рук

в темном углу

ловят кошачий запах.

И не беда что не “да”

вышивают на черном -

грязи покров от следов

на холсте покорном.



Виагра


В этих недрах -

залежи виагры.

Кто был ничем,

тот встанет колом.

Танцуют все,

кому не хватит пары

будет евнухом

участковым.


За той горой

гадают на Писании,

Апокалипсис

положив на сердце...

Наш пофигизм

плюс питание

минус рассудок

равно эрекция.


За той рекой

сто лет одиночества,

импотенции,

работы на лекарства...

У нас богатство и есть

достоинство,

и скрыться некуда

от богатства.


Что ж вас барышни

окунуло в краску?

Круче бедра и плечи,

полнее грудь!

Яйца перекрашиваем

каждую пасху -

пора уже и вылупиться

чему-нибудь.



Ветер


В этом лучшем из миров,

мире слез и чистогана,

нам завещано беречь

ваше счастье и покой.

Мы сидим вокруг костра,

на костре горит Джордано,

с неба падает мессия,

пролетая неопознанной звездой.


Ветер, свежий ветер…

Мы его поймали в сети,

завязали узлом,

обваляли в пыли,

порубили на куски,

повертели над огнем,

укусили, осмеяли, затоптали

на заветном круге своем.


Наша плоская земля,

не прогнутая веками,

не боится мудрецов,

правдолюбов и шутов.

Мы сидим на трех китах,

шевелящих плавниками,

отгоняющих тревоги

от холодных, неприступных берегов.


Наверху зажжен фитиль

вавилонской нашей башни.

Поднимается рука,

разминающая плеть.

Только панцирь голубой,

только купол черепаший

между нами и свободой

обольщаться, возноситься и гореть.



Лестница


Детство прыгало по лестнице, по лестнице.

Смех до коликов, и слезы от души.

Кто умнее говорили – перебесится,

кто наивней говорили - не спеши.

Разлученные с друзьями и подругами,

оставляли все, что было, за бортом.

Ах, какими же мы прежде были глупыми!

Ох, какими стали глупыми потом!


На ступенях, что от времени стираются,

под гитару пели каждый о своем.

Кто наивней - все о том, что не сбывается,

кто умнее - понемногу ни о чем.

Под ногами – пацаны амуры с луками,

настороженные уши за столом.

Ах, какими же мы прежде были глупыми!

Ох, какими стали глупыми потом!


В никотиновом дыму на старой лестнице

смех и слезы мы сумели пережить.

Кто наивней говорили - все изменится,

кто умнее - перестали говорить.

Упоенные успехами раздутыми,

не пытаемся и думать о другом.

Ах, какими же мы прежде были глупыми!

Ох, какими стали глупыми потом!



Ночная серенада


Вечер тает.

Ветер стягивает с черного

рояля голубое покрывало.

Заиграла

за некошеными мыслями

несмелая ночная серенада.

И не надо

Полусловом, полужестом

эти мысли обрывать на полувзгляде -

бога ради,

расстояние останется

все тем же монументом расстояньям

между нами,

между прочими, такими же

непрочными созданьями эпохи.

Наши вдохи

вторят выдохам забытых

и непонятых другими одиночек.

Пара строчек,

уносимых в путь далекий

по линейкам ученической дороги,

мы, в итоге,

недостаточно знакомы

с этим вечно недоученным предметом.

Скоро лето -

значит время торопиться,

раскрываться расцветать и доверяться,

в плавном танце

только кончиками пальцев

узнавая о движении партнера.

Лето скоро

обожжет и образумит,

монотонный день растянет до предела.

В чем же дело?

Разве ночь, она для сна,

а не для тонкого вина прикосновений?

Наши тени

так отчетливо раздельны,

так раздельно наше ровное дыханье.

Сожаленье,

это горькое лекарство,

принимаемое только с опозданьем.



Знак


Я буду здесь,

когда весь

мир

станет тебе не понятен.

Из пятен,

казалось, заживших ран

он будет дробиться на части

вне власти

твоих представлений,

но, к счастью,

ты вспомнишь,

что есть

здесь

я.


И я буду пока

твоя рука

не узнает, как

едва ощутимо дрожат века

за тонкими веками темного серебра,

как обжигает ладонь льдом,

там, где по золоту серебром

слово хвостом

заметает остатки сна,

или сон

с трудом

проникает в механику слова.


Все будет так -

знак

скрипично-малиновый на губах,

новый такт,

нотный стан

изогнется

в еле заметной улыбке.

Фрак распахнется.

Смычковый удар.

Чар

никаких,

просто кто-то проснется.

В том

быть не может ошибки,

ведь ошибемся вдвоем.



Эхинацея


Эхинацея,

распущенная иностранка,

ромашкой прикинулась,

перекрашенной в панка.

На ней, красотке,

для глаз липучке,

не о любви гадают -

о случке.

Здесь, на земле

по язычески нравственной,

свой сорняк

во сто крат лекарственней !


Боги шепнут, и сметет разом

эхом, нацеленным в сон разума,

краски бесстыдные, запахи вздорные,

всякие выпуклости беспризорные.

В нашей обители ортодоксальной

новое хуже чем грех повальный.


Эхинацея.

Эх и нация.

Верить не тем

и не тех бояться.

Неброской нитью

на холст равнины,

упав, не ныть

и не корчить мины,

в иглу вдеваться,

давясь от смеха.

Такая нация.

Такое эхо.



Решето


То, как плохо жили – забыто.

С нашей памятью-решетом

разведем еще паразитов

и забудем, как плохо живем.

Позитивы в заветном альбоме,

песня бодрая про запас.

Только, как мы ее не гоним,

наша грусть догоняет нас.


Виновато царапает струны

недолеченная тоска.

Надо ж быть условно разумным,

чтоб мозги в вине полоскать,

разбавляя снова и снова

эту горечь слова “вина”.

Надо ж быть разумным условно,

чтоб себя ни в чем никогда.


То ли “измами” дух отравлен,

то ли силам небес каюк -

обскакала лошадка Дарвин

Моисея на целый круг.

Рот в улыбке, а взгляд рассеян.

Полагаясь на статус-кво

мы, конечно, за Моисея,

только ставим не него.


Назовите это эпохой,

назовите меня горшком…

Вообще мы жили неплохо,

но все лучше и лучше живем.


Быть человеком


Наши смыслы зашиты под кожей

в капсулах прочных и не очень.

Ты обнимешь меня и ничем не поможешь,

а толкнешь и спасешь от пустых многоточий.

Закипит в кровеносном сосуде

и по нервам, как по изломанным рекам,

пойдет предписание - выбиться в люди,

убиться или стать человеком.


Слово за слово -

имя названо.

Полно выть на фонарь космический,

посылая запросы праздные,

ведь ответ один - риторический.

Один для всех,

для каждого свой.

Как поделено, так уж поделено.

Сердце не связано с головой

в этой реальности непараллельной.


Он дитя на руках у Венеры,

Мальчишка, играющий с дыркой от бублика.

Он может без нас, но не может без веры,

а вере нужны комплименты и публика.

Под одной кислородной подушкой

спрятаны головы, спрятаны задницы.

А мальчик хохочет, ломая игрушку -

он еще маленький, ему уже нравится.



Снегурочка


Она приходит по ночам,

садится, молча, у постели.

Умелых пальцев холодок

на горло давит неспеша.

Она похожа на врача,

но у нее на самом деле

халата нет, а есть мешок,

в котором пряники лежат.


И вот уже развязан мешок.

И вот немного разжаты пальцы.

Глоток последний на посошок

занюхать пряником и отправляться

к деду морозу, к деду морозу

на полный срок.


Она приходит в тишине,

когда посты Морфеем сняты.

Темнеет сброшенный халат

в проеме брошенных ворот.

Размазав тени по стене

своей улыбкой виноватой,

она косой до самых пят

без звука за душу берет.


И вот уже развязан мешок.

И вот немного разжаты пальцы.

Глоток последний на посошок

занюхать пряником и отправляться

к деду морозу, к деду морозу

на полный срок.


А ты будильника звонок,

тупое жало стетоскопа.

Застегнут докторский халат,

как будто намертво зашит.

Мой обезжиренный творог,

моя засушенная сдоба.

Пустыми стеклами глядят

осколки зеркала души.


Ну вот опять завязан мешок.

С фальшивой кротостью дикой кошки

она уходит сквозь потолок,

бросая на пол минуты-крошки:

кушайте голуби, кушайте голуби,

был бы прок.



Стресс


Я уснул и немножко умер.

Я проснулся - чуть-чуть воскрес.

В этом городе, в этом шуме

с нами рядом товарищ Стресс.

Он найдет мое имя в приказе

и с улыбкой его прочтет,

мне к затылку приставит маузер -

не оглядываться вперед!


Век с ног нас валит,

хлопнув дружески по спине.

Тик-так, и так далее,

тих шаг, мундир в талию,

пряжка с номером на ремне.


Впереди судьба с коромыслом.

На краях по ведру висит.

В том, дырявом, все меньше смысла,

в том, тяжелом, все больше обид

на себя, на людей, на цены,

на диагноз и на прогноз,

на прошедшие перемены

и на царствующий склероз.


Позади история машет

бесполезной указкой своей.

Плохо видят глаза у старших,

ну а младшим - самим видней.

Не отчаивайся, сестрица!

Побыстрее - машина ждет!

Твой урок для нас повторится,

как подержанный анекдот.



Демон


На обрывок ночи, на осколок неба,

где висит огрызок яблока луны,

на обломок ветра опустился демон,

отряхнувший с крыльев пепел глубины.


У добра должно быть зло,

а у бабочки - стекло,

за которым и светло

и сыто.

Крылья сложены пока,

только вечность коротка,

а лицо не до конца

разбито.


На бугры асфальта, на бетона ленту,

где бензином поят сотни лошадей,

на кусок железа опустился некто,

отряхнувший пепел с брючины своей.


Если все дороги - в Рим,

почему же мы стоим,

щеголяя маркой шин

и пепла ?

Что минуты, что века -

эта вечность коротка,

как полет от кабака

до пекла.

На губу залива, на язык прибоя,

что упрямо лижет студень тишины,

на песок Эдема опустились двое,

как-то раз вкусивших яблока луны.


И, быть может, не совсем

это правильный Эдем,

ведь оно виднее тем,

кто судит...

Вот - крыло, а вот – рука.

Наша вечность коротка,

а другой наверняка

не будет.



Октябрь


Вчера был май, и пойменный туман,

в речной постели пойманный закатом.

Ну а сегодня в нашем тридевятом

король десятый, врачеватель ран.


У октября глаза седого старца -

в них вместо боли холод и покой.

С ним трудно спеться, но легко расстаться -

он, уходя, не манит за собой.


Он проиграл богатое наследство:

зеленый плащ и золотой мундир.

Бесцветное забыло королевство

и гром сражений и победный пир.


Под звездной пылью черное сукно.

Мы в той пыли угадываем руны

и обороты колеса фортуны

в заброшенном небесном казино.



Мы будем петь


Мы будем петь, пока не скрючит,

пока не выбросит в туннель,

пока зеленый гад ползучий

в нас не вдохнет последний хмель,

пока апостол не откроет,

пока геенна не сожрет,

пока мозолистой рукою

Эрато струны не порвет,

пока не жмут объятья Кали,

пока Осирис не призвал,

и не отброшены сандали,

мы не оставим наш вокал.

Когда же правду понапрасну

устанут гнуть на новый лад,

и люд простой, на все согласный

омаром ставить прекратят,

тогда, быть может, мы и бросим

с Пегаса шкуру драть живьем,

зевнем и отдадимся прозе...

Да я шучу, еще споем!



На мутный свет


Мы не рабы,

мы их потомки.

Из темноты

ползем в потемки.

За кем-то вслед,

изранив души,

На мутный свет

от черной лужи.

Течем из вен

сквозь морок пены.

За толщей стен -

другие стены.

О чести спор

в чаду застолья,

словесный сор

в пыли безволья.

А если так,

и город тесен

для старых благ

и новых песен,

туда бежим,

где стены хлипки,

и хватит им

одной улыбки.

Туда, где лес

могуч корнями,

где воздух есть,

и твердь под нами,

туда, где красть

грешно поныне,

а если грязь -

все дело в глине.

Туда, где рты

чисты от пыли,

и где кроты

не все изрыли.

Там тоже тень,

и бес попутал.

Но дольше день,

и ближе купол.




Свобода падения


Она падает,

волны держа за соленые брызги руками,

играя плечами

с наплывом кудрей легкомысленной пены...

И постепенно

плавится

тело, забывшее вес,

и все, что было, и все, что есть,

не имеет значенья...

Она падает

на песок.

Тот жарко ее обнимает,

напудрив открытый висок

пылинками лета.

С прожженным ветром

спутались

нежные пряди волос,

и то, что сегодня ему удалось

завтра будет с другими.

Сколько всего захочется...

Сколько потом не сбудется...

Юность, она пророчествам

вряд ли когда научится.

Много ли дней отмерено,

прежде чем неуверенно

т приземлишься в старости

на парашюте усталости.

Она падает,

простыни

смущая своей наготою.

Послушно ласкают они

загорелую кожу.

И невозможной

кажется

бледность и даже намек.

И взмах занавесок - как будто упрек

в недостатке вниманья.

Она падает,

дни пролетая без жалости, ночи – без боли.

Не каждый позволит

себе

увлекаться игрой в невесомость.

Скрывая робость

гордостью,

необратимость сама,

она восхищает и сводит с ума,

продолжая паденье.



Все будет хорошо


Все будет хорошо, закрой глаза,

не думай ни о чем, и боль пройдет.

Всего лишь неудач сплошная полоса,

всего лишь только день, всего лишь год.


Что не могло молчать - теперь молчит,

последнее “прости” забыв сказать.

Все тот же бутафор, все тот же реквизит.

Все будет хорошо, закрой глаза


Вдыхаем сладкий миф и видим сны.

Нам кажется, что мир с ума сошел.

Но что такое мир, и что такое мы?

Не открывай глаза - все будет хорошо.



Ваза и гвоздь


Кухня, бутылка, просыпанный сахар.

Чайник старается кипеть равнодушно.

Муха ладонью, почти без замаха

вбита в остатки вчерашнего ужина.

Рядом за стенкой ждет унитаз -

выпито было много всякого.

Лев Николаевич нам не указ -

счастливы мы неодинаково.


На подоконнике ваза и гвоздь.

Ваза и гвоздь - чудесная пара.

Ему все равно, вкривь или вкось.

Ей все равно, лишь бы не даром.

На подоконнике ваза и гвоздь.

Ржавый язык, стеклянное сердце.

Ему все равно, грива ли хвост.

Ей все равно некуда деться.


Спальня, бутылка, засохший букет.

В рамке икона, как почетная грамота.

Пальцы-трещины на потолке -

это рука проклятого Запада.

Что получим, то захотим,

Если налито - выпьем все.

Возьмем и устроим новый Рим...

Только сначала выспимся.



Сидим


Мы хорошо сидим, гитары обнимая,

мелодии и рифмы развесив над костром.

И повод никакой, и тема никакая -

мы попросту скучаем о времени ином.


Иные города меняют нас не очень -

наверное, мы сами меняться не хотим.

И грустно и смешно, но это, между прочим,

сближает нас как будто с тем временем иным.


С холма крутого вниз глядеть себе дороже -

опять влекут огнями Гоморра и Содом.

Другие подрастут... А что они продолжат ?

И мы опять вздыхаем о времени ином,


в котором так легко своим гордиться краем,

где ценят по заслугам и воздают сполна.

Но сидя на холме, мы так и не узнаем,

когда они настанут, иные времена.



Переводчику


Переведи меня, переведи ...

Ведь я могу звучать намного лучше.

Хотя бы на какой-нибудь один -

чужой, мудреный, не такой могучий,

как наш родной - Людмилы и Руслана -

моих соседей, резких на словцо,

которые ударят в грязь лицом

и грузчика, и стройки ветерана.

Кто думает, что есть язык без брани,

тот верно накурился всякой дряни.


Переведи в какой угодно край -

на шелест евро, на журчанье виски.

Монгольский только мне не предлагай,

арабский или этот - угро-финский.

Романского букет, быть может, проще -

вертлявый блеск и духа нищета,

но все же мне милее красота,

порядок и комфорт германской мощи ...

Короче, видишь хвост удачи-дуры?

В твоих руках судьба литературы!



Бычки


Наши зевсы не близки

олимпийской знати.

Но и мы не те быки,

а бычки в томате.

В головах у наших дам

члены руководства -

не положено бычкам

никакое скотство.


Сладко стонет под дождем

нежная Даная -

мы же ухом не ведем,

тихо вымирая.

Мечем семя в интернет

вместо интерната -

веселей забавы нет

в глубине томата.



Полтинник


Зимний вечер-чернокнижник

вылил темень из кувшина.

Стол накрыт, звенит полтинник -

золотая середина...

За столом, как именинник,

сам февраль с улыбкой мая -

неразмененный полтинник

обмывает, согревая.

В кошелек нырнул полтинник.

Время - прошлого витрина.

Ночь ушла, звенит будильник.

Золотая середина...



Сакре-Кёр


На одной из тех ступеней, что на небо держат путь,

я сижу, и ты сидишь передо мною.

Я дышу не очень ровно, я боюсь тебя спугнуть.

Ты такая, я такой, и все такое.


Ты мольбертик на коленях убаюкала уже,

взглядом лоб ополоснула как водой мне.

Я смутился, я сорвался в неизбежное клише:

я у города чужого на ладони.


Город в гору, над горою белоснежная звезда -

будто не было всего, что пережито.

Белой церковью своею ты гордишься неспроста-

у тебя она от золота отмыта.

Ты по-своему мурлычешь и рисуешь мой портрет,

карандашик растирая с белизною.

Сколько лет тебе не знаю, сколько мне не знаю лет.

Никогда не знал такого за собою.


Ты не девушка с обложки, и таким, как ты, поверь,

не сравниться с нашей средней полосою...

Грифель губ моих коснулся на бумаге, и теперь

я иду, куда ведешь своей рукою.


Зеленеют из-под челки путеводные глаза.

Я глаза твои читаю словно карту:

мне туда еще не нужно, а сюда уже нельзя,

остается дальше топать по Монмартру.


Я на родине шансона, где поют “шерше ля фам”

В незавидной, но изысканной печали.

Но ни слова о Бутырке иль хоть раз про Магадан -

видно в этом мы их тоже перегнали.



Листик


Листик березки

упал на плечо.

Листику жестко,

плечу горячо.

Выпала просто

легкая масть -

мог бы с березкой

листик упасть.

На перекрестке

жизней и шпал

ты бы с березкой

в ящик сыграл.

Свежие доски,

сок на губе,

гвозди березке,

ящик тебе.

Запах пьянящий

спелой доски.

Струны - на ящик

и на колки.

Выше и выше

звон серебра.

Новые вирши

как из ведра.

Был бы ты холост,

весел и смел.

Всем бы твой голос

осточертел.

Лез бы ты долго

на пьедестал...

Счастье, что только

листик упал.



Пальчики


Пальчики устали малыш?

Отпусти на волю мышь,

на минуту отвернись

от экрана.

Круглые не делай глаза,

что бы я ни рассказал -

ты бы поздно все узнал

или рано.


Юг не там где север,

дважды два- не пять.

Нас учили верить -

научили лгать.

Если знаешь меру,

далеко пойдешь.

Для одних - вера,

для других - ложь.


Ложь она бывает сладка,

как чужое - с молотка,

как для тайного врага

слезы наши.

Или то маяк впереди

жарким пламенем горит,

или блузка на груди

секретарши.



Пальчики устали, ну что ж -

всех руками не возьмешь

и зубами не порвешь

безоглядно.

Потому наверх малышам

забираться по ушам,

где развешена лапша

аккуратно.



Страхи


Непогода стоит и хмурится,

к ноге прижался бродячий ветер -

воем гонит по мокрой улице

зазевавшихся в круговерти.

Закрываю дверь от сомнений

и, пригнувшись, чтоб не упасть,

иду сквозь ауры столкновений

новому серому дню в пасть.


Весь удобренный липким словом,

чуть подкормленный и ручной,

я, наверное, должен снова

воедино слиться с толпой,

гордо рвать на груди рубаху,

белкой весело в колесе

убегая от давнего страха -

быть другим, не таким как все.


Новый день, он не злой, но голодный

и возьмет непременно свое.

Отлежаться бы в жиже болотной,

только страх превратиться в гнилье

вновь за двери меня выбрасывает

без какой-то причины иной.

Эти страхи, они заразны.

Надо, главное,

выбрать свой.



Три призрака


Уснул я за книжкой. Бывает изредка.

Диккенс не спас от сна грядущего.

И вот явились они - три призрака:

прошлого, настоящего и будущего.


Первый показывал стройку века,

завод непущенный, несжатую ниву...

Свобода - сказал он - дана человеку,

Чтоб он ее в жертву принес коллективу.


Второй поучал, наблюдая за лицами

жадно мотающих мудрости нить:

Свободой надо уметь делиться

с тем, кто умеет богатство делить.


Третий глядел, как на кучу навозную,

вниз, на набитый холопами зал.

Хотели необходимость осознанную?

Так я для вас ее осознал !



Атлантида


Вокруг озера и сады.

В садах - тюльпаны и нарциссы,

а на озерах - кипарисы

себя возносят из воды.


Уже деревья отцвели,

дороги от пыльцы отмыты.

И от причалов Атлантиды

отчаливают корабли.


Над горизонтом облака.

За горизонтом ночь, и только

луна своей лимонной долькой

нам не дает уснуть пока.



Ностальгия


Ясные промытые мозги,

чистая безбожная душа.

Верные надежные враги

их порабощали неспеша.


Как-то без особых выкрутас,

втихаря, тайком, из под полы

совращали и смущали нас

Вранглеры, Булгаков и Битлы.


Отшумела, отболтала вся

правда вместе с классовой борьбой.

Верные надежные друзья

больше не боятся нас с тобой.


Пламенное племя подросло,

нахватало тачек и трепья,

но тысячелетию назло

не забыта молодость моя.


Нас учили Родину любить,

никогда не путать эм и жэ...

Как на все на это положить,

если не шевелится уже ?


Пусть и заливали мы глаза

прямо у станка и у сохи,

но назло враждебным голосам

уважали песни и стихи.


Это время отлетело прочь,

и чернить его теперь - клише...

Ну а ты попробуй опорочь

то, что дальше некуда уже.



Самодеятельность


Затащили меня на конкурс

самодеятельных поваров.

Каждый свой демонстрировал опус:

кто солянку сварил, кто - плов.


Подавали гурманам на радость

блюда разные без числа.

Только мне почему-то казалось,

все они из того же котла.


По призванию, не по крови,

братья в белых своих колпаках,

как обычно, ругали профи,

разменявших свой дар в кабаках.


Без разбору снимали пробы.

Даже морщась, хвалили отчаянно -

ведь не хлебом единым должно быть

кулинарное общество спаяно.


Несмотря на крутую готовность,

не заменят вареные яйца

уникальную нашу духовность...


Те, кто выжил, уже поправляются.



Сон


Детская сказка.

Мамина ласка.

Книжка-раскраска, яркий цвет.

Синие кони

спят на балконе.

Нет в этом доме бед.


Черная кошка

влезла в лукошко,

только немножко виден хвост.

Папа кивает -

трудно бывает,

тем, кто скрывает рост.


В сумерках сонных

крик телефона,

дверь, отворенная на стук.

Голос у двери.

Только в потерю

трудно поверить вдруг.


Кошка - подружка.

Деньги – игрушка.

Время - кукушка на стене.

Ваза на полке.

Звон - и осколки

падают в долгом сне.



У окна


И сегодня, как всегда,

так же одиноко

ты смотрелась допоздна

в зеркало окна.

Может кто-нибудь в окно

взглянет ненароком,

чтобы стала для него

ты навек одна.


В небе месяц танцевал

с полною луною.

Улетело воронье

в теплые края.

По дороге мчался конь

с гривой золотою,

а в седле - конечно он,

не узнать нельзя.


Улыбнулся и тебе

помахал рукою.

Белый конь, как первый снег,

не было - и нет.

Он вернется за тобой

будущей весною,

даже если до весны

много, много лет.



Женские сердца


Светящийся газ неоновых глаз.

Открытые рты зевающих касс.

И двери упрямо верят, что ты войдешь.

Сдается внаем ухоженный дом.

Забитый сарай сдается на слом.

Сдается под видом солнца вчерашний дождь.


Сдаются женские сердца -

одни без платы, до конца,

другие временно, по счетчику, на Вы.

Вон то боится подлеца,

вон то - остаться без кольца,

а это стало общежитием, увы.


Тебе напоказ нехитрый каркас -

берцовая кость колено и таз

оделись в обертку левис, то есть – ливайс.

Ты выбрал, и вот - опять не везет.

Гарантии здесь никто не дает.

Кидают и пробивают не в бровь, а в глаз.


Сдают мечты и прочий хлам -

обман с надеждой пополам.

Сдают недвижимость, неискренность, не страсть.

Огни сомнительных реклам

влекут по темным площадям,

и знать не знаешь, как в канаву не упасть.


Пора перестать вслепую играть.

Продажные дни обманут опять,

и кто-то , сгребая годы, ощерит рот.

Но тщетен запрет, и удержу нет,

и снова ушел счастливый билет,

и снова тебя пустого никто не ждет.



Ласковые песенки


Я слова особые не горазд придумывать -

у меня для этого бедный арсенал .

Но ласковые песенки про другдруголюбие,

вы мне не помощники, кто б вас ни писал.


Неужели думали, вы, мои кретиночки,

посажу я девушку рядом на тахту

и спою ей ласково прямо как с пластиночки,

и слова для этого ваши подойдут?


Или же надеялись вы мои проказницы,

что ваше лицемерие и дешевый пыл

этой самой девушке сразу так понравятся,

что она подумает: вот ведь – перепил.


Ничего подобного, ничего похожего,

я у вас любимчиком не был никогда.

Если же по радио вами нагорожено,

душно от желания резать провода.


Вы мои красавицы электрогитарные,

глупости скрипичные, фортепьянный бред.

Некуда приклеивать ярлыки товарные,

некуда накручивать мелкий перманент.


Сколько хочешь горечи сколько, хочешь сладости.

Вами даже сослепу я не соблазнюсь.

И тогда вы строите ласковые гадости -

и всерьез я с девушкой говорить боюсь.


Только вы не думайте, образцы приличия,

леденцами пошлыми совратить ее.

Будет безразлично ей ваше безразличие,

да и я придумаю что-нибудь свое.


Правда, я слова особые не горазд придумывать -

нету к сожалению пушкинских кровей.

Только вас, голубушки, надо мне выкуривать,

ласковые песенки юности моей.



Испытание


Уходя в темноте на болото,

говори, что на речку купаться.

Незаметно пройди огородом,

чтобы только ни с кем не встречаться.

За околицей вьется тропинка,

ты иди через лес заповедный.

Оторвется каблук у ботинка,

станет тропка почти незаметной.


Кто-то крикнет – и сердце зайдется,

и луна растворится на небе.

Это лешему все неимется,

чтоб его разорвали медведи.

Кто-то в волосы вцепится сзади

и ударит тебя по затылку.

Ты очнешься в глубоком овраге

и совсем потеряешь тропинку.


А потом, наугад, по крапиве,

к водоему придешь небольшому.

Станут ноги как будто чужими

и потянут тебя к водяному.

И оближутся мутные воды.

И захлюпает в омуте жадно.

Кто-то, кажется, шел на болото?

Так иди, отвлекаться не надо.


И – бегом по засохшему лугу,

удаляясь от визга и брани...

Упадешь, поскользнувшись, на руку

и сгибаться она перестанет.

Как опомнишься возле болота,

там увидишь торчащие вешки.

Их оставил заботливый кто-то.

Ты по ним пробирайся, не мешкай.


Вешки кончатся, и, холодея,

ты погрузишься в черную жижу...

По колено, по пояс, по шею...

Не кричи – все равно не услышат.

Что-то твердое, круглое что-то,

под собою достанешь ногами –

это влип с головою в болото

тот, кто вешки проклятые ставил.



Подбородок завязнет в трясине

и, отбросив свое возмущенье,

до конца ослабев, обессилев,

у меня ты попросишь прощенья.

И тогда босиком, без дороги

я приду из тепла и уюта,

И прерву я экзамен жестокий,

все простив тебе в эти минуты.



На посту


Отважно и стойко встречаю весну,

подошвами в луже подолгу,

вторую неделю стою на посту

послушный солдатскому долгу.

Давно уж закончилась служба моя,

нелегкие будни солдата.

Женились мои боевые друзья,

а я, вот, стою неженатый.


Случится же в жизни такой поворот:

как пень на глазах у народа

стою и мечтаю: А вдруг не придет?

Ну, скажем, плохая погода?

А что, вон и солнце не так уж горит,

и воздух довольно прохладен.

Ужель не пугает ее менингит?

Пусть будет он трижды неладен.


Стою...И не ради чинов и наград,

а просто уверен: так надо.

Пришла, улыбается...Что же, я рад.

Она-то естественно рада.

Ей что! У нее будь здоров каблуки.

С такими не схватишь ангину!

Вот черт! Неужели промокли носки?

Простыну, ей богу, простыну!


Она меня за руку нежно берет,

щебечет, как райская пташка.

Вот насморк уже! Ну, попал в переплет!

Да так меня хватит кондрашка!

Я буду лежать в тесноватом гробу,

и кто-то, стаканы сдвигая,

помянет того, кто погиб на посту,

свободу свою охраняя.



Маятник


Я словно маятник то из огня, то в пламя.

И все шучу, но сам смеяться не хочу.

Я словно маятник качаюсь между вами

и за свое непонимание плачу.


Кому из вас я все же ближе и дороже,

и почему я стал не нужен - не пойму.

Вдогонку времени качаюсь и, похоже,

мне не узнать ответ на это “почему”.


Едва ли кто-нибудь очнется и заметит,

когда я вдруг чертить устану полукруг.

Едва ли что-нибудь изменится на свете,

и дорогая чашка выпадет из рук.


Нет, никому я не доставлю огорченья -

я обречен блюсти физический закон:

лишь оттолкни меня своим пренебреженьем,

и я уменьшу затянувшийся уклон.


Толкайте взглядами руками и ногами.

Мне все равно, привык я к этому давно.

Вдогонку времени качаюсь между вами,

и оказалось время с вами заодно.



О любви


О, ты, любовь, прекрасна так,

что сердце бьется через такт,

и кто-то верит, про тебя читая книжку.

А я, испытанный тобой,

не персонаж и не герой,

но тоже знаю кое-что и даже лишку.


Не вечер был, а героин.

Цвели пионы и жасмин.

И хризантема на плече твоем белела.

И дорогой табачный дым

висел туманом голубым,

и по граненому стеклу катилась пена.


Движенье рук, сближенье душ,

я был на редкость неуклюж

и все моргал и поторапливал Глафиру.

Глафира, гладкая, как нуль,

носилась резво, как жигуль,

и жигулевское несла и что-то к пиву.


Весна отвесила поклон

и тем, кто может быть влюблен,

и тем, кому пришла пора крутить динаму.

И я восторженно моргал,

и пену бережно сдувал,

и понимал, что больше мне не слушать маму.


Любовь не ведает преград -

я слышал, люди говорят.

Мой лучший друг чуть не женился на индейке.

Но только в Индии сейчас

довольно слаб рабочий класс.

Они б наверно там сидели без копейки.


Здесь не Монако, может быть,

но есть, где рубль наварить,

есть расплатиться чем за хвостик от ставриды.

Обои светлые, балкон

и магазин недалеко.

Короче, дышится легко - такие виды.


Пускай не самый жирный кус,

к нему, глядишь, торговый вуз

и перспектива не опухнуть с голодухи.

И я, моргая всякий раз,

когда несли креветок таз,

все целовал твои неласковые руки.


И я шептал: Гони печаль,

что как расстроенный рояль

мешает нам сосредоточиться на чувстве…

Нет, это сказка, это миф!

Наверно завтрашний разлив!

Приятно все-таки не быть чужим в искусстве.


Набухли веки и язык.

Я в свой подъезд едва проник

и полз по лестнице без лифта на девятый.

Ты где-то бросила меня,

а стукнул я тебя любя -

просили очень закадычные ребята.


Ты мне ответила в момент,

не очень мягкий был предмет.

Не думал я, что ты такая недотрога.

И я с усилием моргал,

держал удар и признавал:

Глафира верно говорит: любовь жестока!


Туристы


Станут наши рюкзаки полными.

От забот отчалим мы в ялике.

И обнимет нас река волнами,

и утопит нашу страсть к статике.


Разойдемся, наконец, с гостами

и оставим на столах компасы,

чтобы мерить новизну веслами,

чтобы ветер нам трепал волосы.


Будем плыть, куда глазам хочется

и не будем приставать на ночь мы.

А когда уже весло сточится,

будет берег, будет мир сказочный.


Будут люди у костра добрыми,

нас ухою угостят знатною,

а за то, что подгребли вовремя,

нас побалуют они правдою


Будет проба на губах горькою,

но уста не оторвать жадные.

И без водки, дьявол с ней, с водкою,

все развалится в глазах надвое.


И из этих половин лучшую

заберем и уплывем затемно.

Я давно такого жду случая,

чтоб о жизни,

но без слов

матерных.



Еве Кэссиди


Падает лист,

вестник финала.

Занавес яркий

падает ниц.

Губы твои

лето ласкало.

Солнце держало

руки твои.

Не стало тебя,

а дни забыли остановиться.

И вот уже близко зима подошла.

Но когда опадают осенние листья,

мне острей твоего не хватает тепла.



Исповедь Дон Жуана


Я - король из той колоды,

где шуты и сумасброды.

Много женского народу

погубил я мимоходом.

И за все былые годы

не давали мне отводу.

Такова видать природа -

на мужчин проникла мода

в наш испанский уголок.

А я всегда у ваших ног,

если летная погода.


Из Кадиса в путь повесу

проводила мать Инесса.

“Будет слава, будет пресса,

не жалей на мессу песо!”

Я искал себе принцессу

от Лох-Несса до Одессы.

Я - поклонник Сервантеса

пиренейского замеса,

и не приемлю Беранже,

или, как там его, Бомарше,

сочиняющего пьесы.


Встретил я тебя, мадонна,

словно крепость из бетона.

От такого бастиона

ночью стало мне бессонно.

Мне бы сделать все законно -

вместе с донной в церкви лоно,

но, как белая ворона,

злая прихоть Джи Байрона,

я краду чужих невест.

И когда же надоест

сердцееда мне корона!


Я гулял по белу свету,

как разменная монета.

Я ходил на оперетты

и балеты в том числе. Ты

мне на это ни ответа.

Да и в этом нет секрета -

у тебя в ходу поэты,

твой кумир на это лето -

пресловутый Бомарше,

или, как там его, Беранже,

сочиняющий куплеты.


И тогда, моя отрада,

я с гитарой на эстраду.

Я пою тебе балладу -

и между нами нет преграды.

Как на выходца из ада,

на меня бросаешь взгляды

из тринадцатого ряда -

значит, все идет, как надо,

и вписался в мой сюжет

твой точеный силуэт

сногсшибательного склада.


Жил у шаха я в гареме,

посещал притон в Гарлеме.

Ангел ты в сравненьи с теми,

с кем провел я это время.

И, упавший на колени,

я клянусь чертями всеми:

если каждый день без лени

будешь делать мне пельмени,

я отдам себя в заклад,

и пускай меня казнят,

уличенного в измене.


Вы ж, оставленные мною,

не кручиньтесь над судьбою

и весеннею порою

происшествие былое

вспоминайте с добротою,

занимаясь ребятнею,

что оставил я с лихвою,

как цветы на поле боя.

Ведь за что меня винить?

Все гормоны, все они,

не давали мне покоя.


И блондинки, и мулатки,

и кокетки, и кокотки -

вот он я, остатки сладки,

умоляю мне простить

поэтические схватки

в музыкальной обработке.

Вам не выпить столько водки,

чтобы это оценить.



Бессмертник


Тебя забыли, мой дружок,

на этом свете.

Тебе же было невдомек,

что ты бессмертен.

Ты резал вены и виски

дырявил пулей.

Веревки не были крепки -

тебя надули.


Твоя бессмертная душа

прилипла к телу

не отлетая ни на шаг

внутри зудела:

который год

все тот же мат,

вино и дамы,

жилье, жулье, электорат,

плевок рекламы,


куплеты, томные слова

про грезы наши.

Ах, как кружится голова…

от этой фальши!

Вот у соседа все путем

Обыкновенным -

отпели птички за окном -

и “трах” Шопеном!


А твой задерганный состав,

нетленный в корне,

весь изогнулся как удав

на чьем-то горле.

А между тем, в то время как

ты спишь на полке,

кому-то ищут катафалк

и рубят елки.


Уже не поменяться с ним,

не выйдет сделка -

на перегоне лет и зим

надежна стрелка.

Тебе открылось бытие

беззубым волком.

Кричать что это не твое -

немного толку.


И ты рифмуешь и поешь,

судьбе послушен.

А славы нет - пока живешь,

кому ты нужен!

Никто не ломится толпой

к твоей могиле,

поскольку нет могилы той -

тебя забыли.


Наши услуги, ваши молитвы.

И, предлагая яблоки всем,

клонятся ветви, змеем увиты.

Двери открыты – станция Эдем.



Застолье


Мы шумно расселись за этим столом,

вкушаем напитки и снедь.

И кажется мне, мы неплохо споем -

еще бы нам спеть не суметь!


Мы пьем друг за друга, за общий успех,

да столько, что больно смотреть.

И кажется мне, откачают не всех -

пить нужно немножко уметь.


К рукам утонченным устами прильнем.

Как хочется больше успеть!

Но, кажется, так мы до ручки дойдем -

любить надо тоже уметь.


Он весел, он счету не знает деньгам.

Ты знаешь, где руки нагреть.

И кажется мне, все завидуют вам -

жить нужно немножко уметь.


Ты руки отдернул и носом поник.

Он за год успел поседеть.

И кажется мне, все нормально, старик -

терять нужно тоже уметь.


нам выпало вместе за этим столом

любить, пить, терять, жить и петь.

И кажется мне, мы отлично споем -

петь можно совсем не уметь.



За


Я голосую за водителя автобуса,

который остановится и подберет меня.

И я не поскользнусь на кожуре от глобуса,

и я не упаду, последними надеждами звеня.


Ах какое, ах какое мясо в чебуреках,

тех, что кушает попутчица моя!

Куда бы ни шел, куда бы ни ехал,

я таких не ел с прошлого века,

тесной кухни и бумажного рубля.


Я голосую за столовую дешевую,

за варежку ежовую, но легкую узду,

за полный бензобак, попутчицу веселую

и денег чемодан - случись чего, и я не пропаду.


Ах какие, ах какие мысли заводные,

и движок с одной затяжки заводной.

Забив глаза дорожной пылью

И снова сказку назначив былью,

дави на газ, водила, мы с тобой!



Грибники


Не знаю, как выпадут кости

на выжженном поле судьбы.

Глаза опуская от злости,

мы снова идем по грибы.

Давно трехэтажной молитвой

избита дорога отцов,

и ноги все больше избиты,

но только все меньше грибов.


Теперь уже вспомню едва ли

грибные места под дождем,

и как его в кузов бросали,

того, кто назвался груздём.

Погода теперь не такая,

и дырка пустая в груди.

А скажешь: червяк не летает -

услышишь в ответ: не грузди !


Суровый лесничий на танке

места объезжает свои.

Поганка растет на поганке,

лишь где-то торчат валуи.

Вчерашние споры должно быть

таинственный ветер унес.

Неужто все это Чернобыль?

Неужто несвежий навоз?


Какие грибы попадались!

Как были они хороши!

Не те, что готовят на закусь,

а те, что поют для души.

Какие волнушки звучали!

Лисички умели смешить.

Опят почитаешь в печали -

и снова захочется жить.


Толкаясь избитыми лбами,

мы всех научились терпеть.

Крутить веселее с годами

педали способен медведь.

Ни белых, ни красных не стало.

По новой пора бороздить.

Мы были избиты немало.

За это нас мало избить.



Супермальчики


В кафе приходят супермальчики,

с собой приводят супердевочек.

Такой шарман - оближешь пальчики

и не отделаешься мелочью.

А годы юные – обманщики -

заманят модными гитарами.

Но облетают одуванчики,

и все мы делаемся старыми.


В кафе приходят супертетеньки,

а сними вместе супердяденьки.

У супертетенек любовники,

а супердяденьки ревматики.

Но подрастают суперптенчики

и вот уже летают парами.

И все душою супермэнчики,

но тоже сделаются старыми.


В кафе приходят супербабушки,

уже забыв о супердедушках,

но не забыв на шею камушки,

каких не встретите на девушках.

Но только бусы рассыпаются,

и дни становятся кошмарами,

а свято место занимается,

когда мы делаемся старыми.



Ревность


Кто-то с горы сорвался в море,

кто-то сгорел в песчаном пекле.

Рядом с твоим ревнивым горем

эти несчастия тоже меркли.

Грустно ли это? Да, и все же,

стоит ли рок считать ошибкой?

Все мы уйдем немного позже,

лучше с растерянной улыбкой.

Лучше врасплох, на переходе,

не дочитав свою газету,

враз оборвать на полуслове

фразу замученную эту.

Грустно ли это? Да, и все же,

Слаще, чем рвать зубами нервы,

гладить рукой по нежной коже

и сознавать что ты не первый.

Может быть даже не последний,

стоит занять пустое место.

Остерегись своих соседей -

на пьедестале будет тесно.

Грустно ли это? Да, конечно -

вещи стеречь на буйном пляже,

если она уйдет беспечно

с парнем каким-то ростом в сажень.

Если она смеется громко

чьей-то в ответ остроте плоской,

снова пусть станет незнакомкой,

встреченной днем на перекрестке.

Или пускай чумное солнце

случай устроит отыграться.

Кто-то теряет свет в оконце,

кто-то всего лишь с горы сорвался.



Авторская


Я сижу на стулЕ,

мучу иструмЭ.

Я хочу от тебе

слушать комплимЭ.

У тебе на глаза

накатила слеза.

Не иначе оса

укусила в за.


Я сижу, уронив

челюст на живо.

Веселей мой мотив

знаю ничего.

До колен в луже слез

ты ушами затрёс:

для тебе не вопрос -

это Берлиоз.


Голос нет, волос нет,

есть эксперимЭ:

делать вдох и в момент

сесть на инструмЭ.

У тебе на губах

будет смачное “ах”.

Это что?

А это Бах

в некоторых местах.



Новая песня


Во сырой земле песня старая.

Над сырой землей песня новая.

А за лесом, где небо падает,

протянули ткань кумачовую.


Звезды в тот кумач окунаются -

это долгий день успокоился.

Значит, мой черед приближается,

я привстал уже, приготовился.


Не томи меня, не держи земля

под живой плитой подорожника.

До утра дай срок по тебе гулять,

это все, что есть у безбожника.


Отмороженный, растреноженный,

встану в полный рост над могилами.

И очнется лес потревоженный

и застонет он, как под пилами.


Выйду в поле я конопляное,

на дорожку ту не забытую,

в сторону мою полупьяную,

до конца еще не пропитую.


Жили братья там неразлучные,

Ильича внучата ретивые.

Но один хотел понаучнее,

а другой хотел покрасивее.


И тогда второй, выпив лишнего,

заказал дружкам несогласного.

И на стяге том, что над крышею,

стало раза в три меньше красного.


Вот он дом родной, вот мое крыльцо.

И шагну я в дверь, гость непрошенный.

Лишь свечи язык обмахнет лицо,

упадет мой брат как подкошенный.


Подниму его, обниму его,

костыли подам деревянные.

Будем песни, петь будем пить вино,

будем слезы лить долгожданные.



Праздничная


Сними предохранитель и выстрели в туман,

закрой окно и ляг на одеяло.

Заройся с головою - ты как всегда не пьян,

а если выпил, значит слишком мало.


По первому каналу - закусочный набор,

нехитрая наука по второму:

посаженный – виновен, не пойманный – не вор,

и никогда не будет по-другому.


К чему шуметь и драться? Живи, глотая соль

неустаревших бабушкиных сказок,

как та, где наряжался очередной король

во что-то недоступное для глаза.


Ну где же ваши клещи, зубные доктора!

Где ваши буровые установки!

Раздумья и сомненья возьмете на ура,

позволите плясать без остановки,


шагнуть на середину, накренившись слегка

под тяжестью глубокого кармана,

и бросить заниматься вращеньем у виска

не до конца пустого барабана.


Сними предохранитель и выстрели в туман,

закрой окно и ляг на одеяло.

Под утро, как обычно, прикрыли балаган,

где скука представление давала.


А ночью было буйно на улице твоей,

не слышно даже собственного стона.

Успеха и достатка двенадцать этажей,

и только шаг с высокого балкона.


Ты подышать не вышел и много потерял

и ничего, конечно, не увидел.

Теперь зевни пошире - туман уже упал.

И все равно, сними предохранитель.



Нарисованный свет


Нарисованный свет, нарисованный мрак

на огромном холсте впопыхах, кое-как.

Это черное – смех, это черное – страх.

Растерявшийся ангел застыл в облаках.

Он висит над землей, словно к небу прирос.

Нарисованный взгляд повторяет вопрос...


Почему на снегу молодая трава,

а в бескрайних болотах цветов острова?

На траве на такой ни прилечь, ни уснуть.

Почему бы тебе ей тепло не вернуть?

Сколько могут слепцы по болотам ползти?

Нарисуй все опять, а меня отпусти...


Сделай милость, и краски не трать на меня.

Ты же видишь, какая под кистью грызня.

Кто наглее, тот первым поставил свечу.

Ну а я все равно никуда не лечу,

озирая удел, наблюдая, как там

прорубают пути в нарисованный храм.



Муза


Она не любит мужчин,

а я их тоже - не очень.

И потому, между прочим,

мы так легко говорим

о том, как бедра круты

и страстью профиль отточен

у той особы порочной,

вослед которой глядим.


О том, каков урожай

на ниве кратких романов,

и отчего неустанно

глазами цедим толпу.

Ее я знаю давно,

она меня и подавно,

в моем лице беспощадно

весь пол имея ввиду.


Ее усталой красе

поют купец и чиновник,

и отставной уголовник,

и пошлых дум депутат.

И я такой же, как все,

строптивой музы поклонник,

ее подопытный кролик,

рукой коснулась - и рад.


Но никакое вранье

и никакое жеманство

не занимают пространство

ее упрямой груди.

Она не любит мужчин,

и в том ее постоянство.

А где живет постоянство,

там женщин трудно найти.



Аватар


Ты никого не станешь развлекать,

в попсу рядиться, блатовать шансоном,

любовь не будешь с кровью рифмовать,

и в ноты попадать протяжным стоном.


Не будешь ты властителем умов,

а наши души собирать задаром

не сможешь ты без непечатных слов

с таким несовременным аватаром.


Чума теснит пирующих ряды,

и деве-розе ты не интересен.

Но старый конь не портит борозды

из моде вопреки неглупых песен.


Коней таких не хватит на табун,

их развели давно по разным стойлам.

На мысли - шоры, на язык - типун,

и по уши - в дерьмо, овес да пойло.

Сгноили, говоришь, культурный слой,

оставленный историей лукавой?

Да бог с тобою, будь самим собой,

уж если быть не можешь Окуджавой.



Америка


Жили как люди, стояли за спичками,

пробки на киевке жгли электричками.

Сын - комсомолец, а дочь - пионерка...

Если бы не Америка!


Веру убила, работу украла

и хоккеистов, их было немало.

Кто бы спивался под крики из телека,

если бы не Америка?


Совесть купила, лишила покоя.

Нашим самим не придумать такое.

В мире все зло от Колумба и Беринга.


Если бы не Америка...



Лето


Уменьшу я питание

на дырочку в ремне.

В крови моей восстание,

не выдержать броне.

На пляж упало лето,

соблазны там и тут.

В гармонии с бюджетом

гормоны не живут.


Брюнетки в бикини,

блондинки в загаре.

Одни - Ламборджини,

другие - Феррари.

Бензина сожрут непомерный объем.

Но после ...

а после не спи за рулем.



Соловей


Я все прощу за "авторскость",

о качестве скорбя, -

и скучность, и неряшливость

влюбленности в себя,

и жадность до внимания,

безумную почти,

и на лице желание

все бросить и уйти,

слепую непосредственность,

ее же, но без "не",

бессвязность и потерянность

от истины в вине,

и глухоту упрямую,

и позу соловья -

за ту крупицу самую,

которая с в о я.



Собачьи сердца


Так что такое Родина ? Неубранная грязь,

в которую окурок ты сплюнул, матерясь?


Не тот ли ошалевший от прихотей бульдог?

не та ли собачонка, влюбленная в сапог?


А может быть охрипший от лая молодняк,

который сбился в кучу под водку и блатняк?


Что если это сети нехитрого вранья,

в которые охотно попали ты и я?



Карма


Он пел без спросу и бездарно,

и под гитару, и поддав,

в сортире пел и в рамках жанра.

Ну почему я не жираф?


Вознес бы я больные уши

туда, где звук смертельно пьян,

и тишину ничто не глушит,

ну разве что - аэроплан.


И как бы это ни бесило

шансон ля рус и рашн поп,

но очевидно, что не в силах

достать до неба небоскреб.


Пусть обопрется на высотки,

пусть матюгами изойдет -

не затащить ему колонки

туда, где я ... и тот пилот.


Штурвал в руках привычно млеет,

дрожит в экстазе элерон.

Пилот поет! Но, что страшнее -

знакомый голос - это он!


Ему обязан я провалом

обратно в города нутро.

Вот так во сне идешь по шпалам,

а это - линия метро.


Он пел без спросу и бездарно,

едва аккорды подобрав.

За что же мне такая карма?

Ну почему я не удав?



Галерея


У старой заброшенной свалки

трава боязливо взъерошена.

Ногой добиваю останки

жестянки, судьбой перекошенной.


Чем хуже любого музея

все эти отбросы старинные?

Картинная галерея,

вернее, галера картинная.


Распяты, разуты, раздеты

вчерашние грезы на пенсии:

цепочки без амулетов,

портреты, увитые плесенью.


Какого рожна вы сыскали,

растратив свои добродетели?

Вы долго по душам плутали,

устали, мою заприметили.


И память, упрямая штука,

зачем-то зарылась в историю.

Кому-то быть может наука,

кому-то одна аллегория.


Глаза не отнять от эскиза -

заманчиво гибкие линии,

не кроткая Мона Лиза -

маркиза бурбоновской лилии.


Холсты надрывались как вепри.

Подрамники яростно крысились.

Такого тебя не потерпим!

И в дебрях такие повывелись!


И вот уже манят из леса

коробкой мурлыков копеечных.

И хочется до зарезу,

и лезу в когорту поверивших.


Машины и яркие ленты

наехали, сбили, угробили.

Помады, духи, перманенты,

проценты, червонные профили.


И в ритме несносного марша

кастрюли играли прощальную.

В запасники Эрмитажа -

пропажу мою обручальную.



Сыр в мышеловке


Мы не богаче, не умнее

и никуда не вышли рожей.

Зато завидовать умеем,

как никогда никто не сможет:

чужой земле чужому дому,

чужому месту облегченья,

перу и голосу чужому,

чужому органу влеченья.


Века традиции за нами,

за нами вера в справедливость.

Мы улыбаемся зубами,

чужим зубам желая выпасть.

Мы не прощали и не станем

чужой удачи и обновки,

чужих клопов в чужом диване,

чужого сыра в мышеловке.


И вот нас хлопает пружиной,

и так болезненно ломает.

Все лишь за то, что мы невинно

желаем то, что все желают:

чуму на голову соседу,

себе жену его с деньгами,

чужую лестницу на небо

с чужими сладкими грехами.



Дороги


Многозвучие дорог давит перепонки.

Перекрестки там и тут - осади назад.

Козырные короли, мятые шестерки.

По дырявому асфальту позвонки стучат.


Вот и мы с тобой нашлись в суете бесцельной,

словно темный лабиринт нас навстречу гнал.

Но дежурный включит свет, онемеет сцена,

оборвется кинолента, опустеет зал.


Ветер тронет волосы твои

сказкой об ушедшем времени,

той, что гонит в море корабли

дальше, дальше от родной земли.



Переход


Слякоть неприличная. Ветер - тот еще.

В переходе будничный перегар.

На углу Колхозной и Абрамовича

я стою с гитарой, у ног футляр.

Чавкает резина, троллейбус охает,

лица без улыбок – плывущий лед.

Их сейчас не то, что шут гороховый,

даже тело голое не проймет.


Не кладите, не кладите в мой футляр

ничего, кроме денег и спиртного.

Если вам не по нраву мой товар,

значит он не для вас, а для другого.


Взгляды озадаченно озабочены,

птица двухголовая в туман летит,

время собирает по обочинам

камни от разваленных пирамид.

К западу одна голова склоняется,

а другая тянется на восток.

Так вот понемногу мы и катимся,

выбирая третью из двух дорог.


Переход набился как рот резиновый,

суета подземная шумит рекой.

Наверху в коробках лимузиновых

суета парит над суетой.

Я туда нырял с кирпичом за пазухой,

выплывая в заводи милых глаз,

но устала шея от удавки галстука,

не хватило воздуха как-то раз.


Мог бы я, как люди, промышлять оружием

или нефтяную трубу доить,

но на том же месте я пою простужено,

ничего не пробуя изменить.

Много ли прошу я у вас внимания?

Проходя, кивните суете назло -

ничего дороже нет понимания,

ничего дешевле ненужных слов.



Страница девятнадцать


Размер академичен, и к рифме не придраться.

В объемистую книжку поэт плетет венок.

Он сел за это дело когда-то в девятнадцать,

и срок ему намерен из вымученных строк.


Уверенные буквы ать-два, как на параде.

Сутулый знак вопроса уводят на допрос.

А где-то в девятнадцать в клеенчатой тетради -

не то, чтобы поэма, но точно не донос.


Лощеность переплета и запах свежей краски.

Тираж, хоть и немалый, жаль больше не с руки.

А где-то в девятнадцать без опыта, без маски,

без верного расчета случайные стихи.


У критиков скучают язвительные перья.

Им, киллерам лукавым, заказы не дают.

А значит, как обычно, бледны от диареи,

стоят они за дверью и благостно поют.


Поклонницы таланта, облитые духами,

охотницы за ярким прожектора пятном,

испачкают помадой, избалуют цветами,

изящную оградку поставят, но потом.


Размер академичен и к рифме не придраться.

В объемистую книжку поэт плетет венок,

уже скользя по краю предательского глянца.

Цветы имеют слабость недолго сохраняться.

Страница девятнадцать, опавший лепесток.



Театр


И гаснут люстры, и буфеты

пустеют скучной чередой.

Ушли актеры и поэты.

Театр снимает эполеты,

но не уходит на покой.


Он разгибается устало,

утратив праздничный наряд

и в тишине пустого зала,

покуда утро не настало,

готовит завтрашний парад.


А мы к троллейбусам несемся,

а мы толкаемся в метро

и с ним на время расстаемся,

но обязательно вернемся

к нему под щедрое крыло.



Книголюбы


Все, как всегда, начиналось с начала.

Очередь мерзла, но глухо торчала.

Кто-то цифири чертил на руках.

Ветер ломал этажи в матерках.


Бросив плуги и мешки с купоросом,

в книжном раймаге прилавок разносим.

Скучно без книжки лежать на печи –

это духовные, значит, харчи.


Из-за какой-то “дюмы” безобидной

враз опустел непустеющий винный.

Нынче культура пришла на село,

к ней приобщиться приятно зело.


Вместо одной на троих под забором

вдарим с размаху по “трем мушкетерам ”.

И ничего, хоть садите в тюрьму,

кроме бургундского в рот не возьму!


К нашей Матрене один подкололся,

что за рождаемость всюду боролся:

Я, мол, гвардеец, парторгу родня!

Люди директора, кто на меня?!


Мы его по полю жердью гоняли,

мы его голым в колодец роняли.

Будет настаивать – хату спалим.

Лилию нашу трепать не дадим!


Эдгара По начитавшись до рвоты,

ночью не выйдешь, хоть очень охота.

Телка мычит – значит лезут во двор!

Мотря, достань из-за печки топор!


Слышишь, под кем-то скрипит половица?

Ухи прочисть, чтоб тебе подавиться!

Лезет нечистая, дьявол иль бес –

Мотря, достань из-за печки обрез!


Помню, как с боем хватали книжонку,

ту, где Герасим сгубил собачонку.

Чем же мы хуже? Наш брат не дурак.

Жалко на всех не хватило собак.


Всем не хватает, так сделайте милость –

в нашем районе даешь справедливость! –

не присылайте нам больше “дюму”,

По и того, кто писал про Муму!



Футзал


Сзади кто-то снова учит , как играть.

Нас опять четыре, их, конечно, пять.

Лупят, как из пушки. Бедный потолок!

Мы должны им новый преподать урок.


Вова- наше чудо. Он неудержим.

Вытирает стенку дриблингом своим.

Сделать пас партнеру – примитивный ход.

По второму кругу всех он обведет.


Леша – наша гордость, где-то полубог.

Вы его найдете в частоколе ног.

Нетерпим к советам. Чтоб не прогадать,

лучше мяч не трогать, чем ему не дать.


Юра - наша совесть, наш надежный тыл.

Недоволен даже, если победил.

Юра – мозг команды, прочный бастион.

Из ворот подарки вынимает он.


Есть еще четвертый, тоже не дурак.

Он в защите трусит, впереди – слабак.

Бьет он с центра поля из последних сил.

Каменную кладку в зале повредил.


Сзади кто-то снова учит , как играть.

Нас опять четыре, их, конечно, пять.

Главное, чтоб силы были не равны.

Проиграть не стыдно, только не должны.



Свадьба


Стонет застолье, качаются рюмки,

падают вилки на чистые юбки.

Гонят в три шеи печаль за ворота.

Пляски охота! Песни охота!


Вижу, к стене прислонили кого-то.

Кто-то заводится с пол-оборота.

Кто-то мешает красное с белым

очень несмело и неумело.


Рядом с невестой – жених. Это ясно.

Где-то чудесно и даже прекрасно.

Так и кончается жизнь холостая.

Горько! – орет многоликая стая.


Стонет застолье, качаются рюмки.

Падают вилки на мятые юбки.

Гонят закуску вдогонку спиртному.

Кто же захочет гулять по-другому?


Голос мой тонет в гудении улья.

Рюмки пустеют, падают стулья.

Музыку громче! Свет погасите!

А молодые, что ж вы сидите?


По полу гонят хлебные крошки.

Кажется, будто все понарошке.

А молодые, что ж вы сидите?

Встаньте тихонько и уходите.


Свадьба в разгаре. Румяные лица.

Пьяные рожи не прочь порезвиться.

Лоб мой лежит на измятой салфетке.

Локоть – в тарелке правой соседки.


На ухо слева кто-то бормочет.

Ноги немеют. Ну и денечек!

Стол поднимается выше и выше,

модные туфли становятся ближе.


Я ничего уже больше не вижу.

Так же, наверно, гуляют в Париже!

Пальцами женскую ножку хватаю,

слюнки глотаю и засыпаю.



Выход


Кончается лес, раздвигаются ветви,

от яркого неба темнеет в глазах.

Как это ни странно, бывают на свете

не только усталость обида и страх.


Кончается боль, утомляются раны,

попутное время по венам течет,

И рядом с собою, как это ни странно,

находишь не только холодный расчет.


Не только друзей, не узнавших при встрече,

не только отвыкший звонить телефон.

Как это ни странно, становится легче

простить и поверить, что это не сон.


По-прежнему совесть легка и продажна,

но зависти меньше, и злоба не та.

Чему удивляться – как это ни страшно,

кончается все, и не знаешь когда.


Глаза привыкают. Как будто с экрана

смеешься, играя в забытом кино.

И вдруг замечаешь, как это ни странно,

встречаются в жизни любовь и добро.



Download this book for your ebook reader.
(Pages 1-114 show above.)